.RU

Продолжение следует - Ходит ветер в сосновом бору десятая планета


Продолжение следует.


волжский архив

^ Дмитрий ЛУНЬКОВ


Дмитрий Алексеевич Луньков родился в г. Энгельсе в 1936 году. Окончил филологический факультет Саратовского университета. Работал журналистом, корреспондентом и главным редактором на Саратовском телевидении. В 1968 году создал студию «Саратовтелефильм», в качестве режиссёра сотрудничал с Нижневолжской студией кинохроники и студией ТВ-фонда России. Режиссёр-документалист, лауреат Государственной премии РСФСР. В общей сложности снял более 60 документальных фильмов. Действительный член Российской академии киноискусств. Почётный гражданин г. Энгельса. Фильмы Д.А. Лунькова входят в учебные программы ВГИКа и факультета журналистики МГУ.

^ Куриловские калачи

из биографии документального фильма,
снятого сорок лет назад

Литературный сценарий с предисловием

Это было в 46-м. В нашем городке уже поговаривали о скорой отмене карточек. Уже появился хлеб, который почему-то называли «коммерческим». Его продавали без карточек, просто за деньги. Правда, не в нашем окраинном ларьке, где работала дородная тётя Шура, которую вся округа считала чуть ли не кормилицей. Помню, как она, орудуя огромным, похожим на секиру ножом, нарезала несметное количество кусков и, добавляя их потом к буханкам, складывала наши не слишком полновесные семейные пайки и важно, будто от себя, протягивала в окошко. Но в нашем ларьке по-прежнему отоваривали карточки, а «коммерческий» хлеб продавали где-то в центре, в магазине, который назывался (тоже неизвестно почему) «партизанским». Недавно вернувшиеся домой фронтовики, видел сам, иногда несли под мышкой такую «бескарточную» – по нашим понятиям, совершенно даровую – буханку, и, судя по их возбуждённому разговору, этот хлеб приходилось им брать тоже с боем.

Подчиняясь велению природы, я в свой срок резко потянулся вверх. Ощущение голода, тяжкое и прежде, но ставшее почти привычным, теперь вдруг обострилось, и переносить его не хватало уже сил.

На тагане, железном обруче на ножках, мать каждый день готовила какую-то похлёбку, которая отличалась, в первую очередь, тем, что совсем не способна была насыщать. Собственно, похлёбка эта служила лишь добавлением к главной еде – серому кусочку хлеба, отрезанному на обед. Съедался кусочек всегда торопливо, будто кто-то мог его отнять. Но, думаю, тут был свой расчёт: так обреталась, пусть короткая, иллюзия сытости. Тогда мы не могли брать со стола столько, сколько хотелось. Просто съедалось всё, что на него положено – положенное всегда было меньше потребного.

После обеда я принимался за игру или работу, но всё время помнил о предстоящем ужине и о главном его «блюде» – кусочке хлеба, который, увы, будет меньше обеденного.

Но вот появился тот самый «бескарточный» хлеб – буханку в неделю как-то удавалось добыть. Были увеличены школьные завтраки. В силу этих отрадных обстоятельств и произошло однажды следующее. Разделавшись с похлёбкой, я съел кусок хлеба, взял другой (было можно), но не принялся за него сразу же, а некоторое время держал в руке. Собственная неспешность меня просто поразила. Конечно, я мог прикончить тот кусок в два счёта, но мог и не есть (неслыханное дело!), а держать на ладони и рассматривать поры в хлебном мякише. Чувствуя незнакомое состояние, но догадываясь о его названии, я поспешил оповестить других. «Я наелся!» – сказал сёстрам. Но в ответ услышал насмешливое и категоричное: «Не ври». Примчался к родителям: «Я наелся!» Они переглянулись, отец покачал головой, а мать часто заморгала и отвернулась. Не видя ответной радости и решив, что здесь тоже нет понимания, побежал на улицу. Залезая на заборы и переваливаясь через них, сообщал, захлёбываясь словами, потрясшую меня новость соседям: «Дядя Ваня, тётя Нюра, я наелся!» Но мне и этого было мало. Уже в своём дворе, забравшись на плоскую крышу пристроенного к дому сарая, подняв руки к небу, я кричал – и этому небу, и солнцу, и всему белому свету, – кричал, отдавая крику все силы неокрепшего, звонкого голоса: «Я наелся! Я наелся! Я наелся!»


***

О Куриловке говорят: «Въехать сюда легко, зато выехать трудно». Это нехитрое присловье имеет в виду, с одной стороны, щедрое степное хлебосольство, а с другой – необъятные размеры самого села. Посудите сами: если вы прибыли в Куриловку с северной околицы, то южную увидите только через десять километров.

Два колхоза в Куриловке. Домов культуры тоже два. Был проект автобус пустить, да где там... «Для городов не хватает машин», – сказали в инстанциях. «Ну и ладно, – согласились степняки, – подождём, коли так».

Известна стремительность деревенских слухов и новостей, но Куриловку они не могут обежать и за полный день. Очень уж большое село. Этакая махина!

Обширные земли вокруг села почти целиком отданы пшенице, о которой говорят не просто «куриловская», в узко географическом смысле, а непременно: «о, куриловская!» – отмечая тем несравненные её достоинства. Доводилось слышать, что в былые времена знали о ней далеко за пределами отечества, а вот теперь будто с клейковиной что-то не так. Верно это или нет, не берусь утверждать, за что купил, за то и продаю.

Нужно сказать, что хлеб в Куриловке насколько хорош, настолько и труден. Жестокие суховеи губят урожай, и случается это в три года раз, если не чаще. Казалось бы, минувшие засушливые годы должны были слиться для степняков в один бесконечно протяжный, до одури знойный день. А нет! Заволжский крестьянин помнит каждую засуху в отдельности – и приход её, и меру свирепости. И год, что ею отмечен, называет не задумываясь, как школьник знаменательную дату на уроке истории. «Ну и пекло же было!» – добавляет при этом с горечью.

Но сопротивление природы не одну лишь досаду рождает. Тут и азарт растёт, и изобретательность мобилизуется. Любой урожайный год в степи подтверждает её скрытую силу, неурожайный – необходимость работать, придумывать, искать. Суровая степь как бы сама поддерживает в своих обитателях хлеборобскую форму. А характер складывается открытый, разбитной, задиристый. Против любого уныния он как бы заранее сориентирован. С плоским однообразием степи лихо спорит резная узорчатость куриловских домов, а с транзисторным шумом и гамом, заметно озвучившим нынешнее деревенское бытие, – развесёлая частушка под гармонь. Постойте вечером на берегу Узеня – услышите сами. По блестящей речной глади легко раскатываются туда и сюда звуки большого села, которое не спешит засыпать.


^ Сладки, белы, горячи

В Куриловке калачи… –


уверенно выведет далёкий девичий голосок. И что тут возразишь? Куриловские калачи и в самом деле таковы. Всё это читателю для общего сведения. Фильму же – только пара частушечных строк. По­явившись надписью у верхнего предела кадра, они станут эпиграфом к нашему фильму.

А дальше вот что...

Две ловкие женские руки катают, тискают, наотмашь шлёпают – аж белой пылью мука в стороны – большой кусок теста. Он похож на мяч, который слегка приминается, будто выпущен воздух, дававший ему абсолютную округлость... Две руки, оставив тесто, звонко ударились друг о друга ладонями, стряхивая на стол муку, а белый шар просел ещё немного и застыл в неподвижности.

Будущий калач – в мелкой чугунной форме. Глубокая тут вовсе не нужна, потому что упругое тесто и так не растечётся и даже не свесится за края... Две руки, окунувшись в воду (миска – рядом), быстро и пружинисто раскидывая пальцы, брызгают на тесто крупными каплями. Лёгким прикосновением дают влажный блеск всей поверхности этого крепко сбитого «колобка».

И вот хлеб посажен на подёрнутые пеплом горячие угли. Полумрак на печном поду, и мóлодец-калач, похожий на луну с ущербом, поблёскивает, отражая свет изредка и несмело загорающихся угольков. С калача переводим взгляд на серые угли, давно уже ставшие золой. Своё тепло они отдали выпеченным прежде калачам и лишь до поры остались на поду.

Угасшие, готовые рассыпаться комья. Кажется, что их линии, лишённые чёткости и даже строгой принадлежности предмету, ими обозначаемому, а существующие как бы сами по себе, начинают исподволь пробовать иные сочетания, соединяться в какие-то новые комбинации, отмеченные большим смыслом и значением. Так появляется старая фотография – с группой молодых женщин на сельской дороге. На плечах у них – лопаты и грабли. На лицах – робкие улыбки. Уважив фотографа, попросившего смотреть в аппарат, они смотрят теперь нам в глаза, будто хотят услышать от нас что-то или сами нам что-то сказать. Приблизимся к ним до расстояния, когда возможен не крик, а разговор. До чего же молоды, до чего же радушны лица! Ну, хотя бы вот это.

«Здравствуйте!» – звучит как бы с фотографии. «Здравствуйте!» – слышим тот же голос, но видим не девушку на фото, а нынешнюю Веру Николаевну Машкову – прямо перед нами, с глазу на глаз.

– Здравствуйте! – Это Клавдия Фёдоровна Шмагина покланялась.

– Здравствуйте! – Ольга Гавриловна Фирсова, краской залившись, застенчиво пролепетала.

– Здравствуйте! – Александра Матвеевна Борисенко громко выпалила.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте!

– Здравствуйте!

Вера Павловна Чеканкова.

Дарья Семёновна Корчагина.

Тамара Ефимовна Ильинова.

– Здравствуйте! – проговорила Прасковья Ивановна Трещова. Улыбнулась смущённо.

– Вот пришла, как просили. Всё думала, идти или нет. Здоровье, знаете, чудок рыхлит. Вот тут, у самого локтя, давно уже ноет, но терпимо. А месяц назад в ногу что-то вступило – так это похуже. С этой вот стороны... Тут-то ничего, а с этой стороны – ох! Уж так ломит, так ломит. Похожу немножко – и страшно аж...

На старом фото – бревенчатый хлебный амбар с широкой крутой лестницей на чердак. Три женщины взбираются по ступеням, сгибаясь под тяжестью туго набитых мешков. Облегая плечи каким-то немыслимым воротником, мешки чуть свисают на стороны и давят, надо полагать, нестерпимо. За ними не видно голов. Одна рука, причудливо вывернутая, цепко держит узел с тесёмочным концом. Другая упёрлась в верхнюю ступеньку, чтобы помочь уставшей согнутой спине.

Зерно засыпают бабы через чердачную дверь амбара. Такая работа – не для каждого мужика даже. Лишь силачи и крепыши тут кстати. Но где таких взять? И других-то сыскать было невозможно. Кроме стариков и мальчишек, почитай, не оставалось тогда мужиков в Куриловке. На войну они ушли, куриловские мужики.

Это фото – из куриловской папки, о которой я подробно рассказал в книге «Наедине с современником». Кто-то снимал Куриловку в 42-м, 43-м, 44-м годах, много снимал, обстоятельно. В фотоделе безымянный автор не был, судя по всему, мастаком и брал скорее числом, чем умением. Более ста куриловских снимков нашёл я в архиве. Но ни один из них не смог бы стать символом подвига, совершённого народом в тылу. Иной требуется для этого уровень мастерства. Не было, кажется, куриловских снимков в печати. Ей ведь нужна выразительность отдельного кадра. А здесь впечатление создаётся всей их суммой, как в кино.

Перебирая глянцевые листы и пытаясь выбрать из них несколько лучших, вы, вероятно, не найдёте таковых, но, закрывая папку, обнаружите вдруг, что серьёзно взволнованы самим набором этих непритязательных отпечатков. Потом память разложит их в своём порядке, и сомкнутся они нечаянно в круговой, без единого пропуска панораме, позволяющей во множестве подлинных сцен увидеть муки и бытие русской деревни в лихую военную годину.

…Ветфельдшер, хлопая корову по бокам, определяет годность её к полевым работам.

...Красный обоз с хлебом для государства. Телеги бесконечной вереницей, и не видать иного тягла, кроме коров.

…Колхозники за севом пшеницы вручную. Севалки из мешковины через плечо, вытянутая рука с зерном в ладони и бросок вразброс – под шаг левой ногой непременно.

…Председатель колхоза, в старой армейской гимнастёрке и стоптанных сапогах, принимает знамя за успехи на севе. Левая рука тянется к древку, правый рукав висит пустой.

…Огородная бригада на смотре готовности к весне. Задумчивые, усталые женщины стоят, опершись на черенки мотыг, лопат и грабель.

Много лет лежали эти фотографии в архиве безмолвной стопой. Уж и село, на снимках запечатлённое, давно изменилось. Новое поколение родилось и само детьми обзаводиться стало. А куриловская папка упорно жила тревожным своим временем, вздыбленным жестокой войной.

И вот вернулась она туда, где когда-то появилась на свет. И увидели наши героини остановленные мгновения своей собственной жизни. Сидя перед камерой, всматривались они в глянец фотографий, как в волшебное зеркало, способное возвратить прошлому свойства неоспоримой яви.

Ох и разговоров было! Ох и спорили! Одни говорят: Анна снята, другие – Мария. Ох и вздыхали: «Тяжёлая была жизнь, как страшный сон!..»

Дарья Семёновна Корчагина слегка потасовала фотографии. Достала очки, протёрла платочком. Первые два снимка отложила. Едва успела над третьим склониться...

– Это папаня! Папаня, мой отец родной... Вот с коровкой со своей в транспорт поехал, в красный обоз. А рядом – Натанька. Наташа Бредихина. Тоже на корове. Натанька молоденькая, смотри-ка... А это папаня. Вот он сидит. У-у-у, папаню-то я сразу узнала.

Белобородый старик на телеге, мальчишка-погонщик с быками на пахоте, пожилая женщина, навалившаяся на ручки конного плуга... Продолжается фотографическая панорама. Всего несколько раз прервётся она – то нежданной радостью узнавания, как вот с «папаней», то безотчётным молчаливым кивком, то крупно показанным вздохом, то вопросом во взгляде: «Да было ли с нами такое?»

Молодая женщина с короткой стрижкой. Фотограф, искавший зримые черты времени, на этот раз увидел их в милом упрямом лице. Потому и снял женщину, молча стоявшую на фоне белой стены.


Ш м а г и н а. Это я. Уже после того, как мужа проводила на фронт.

Он работал до войны на тракторе. И объявили войну. Его, конечно, в армию. И в Новоузенск. А я работала всё время в поле. Ну, вскоре известили, что часть эту из Новоузенска будут отправлять – на фронт уже. Я отпросилась у бригадира. Говорю: «Я поеду провожу». Хвать – шестьдесят машин из Ершова через Куриловку едут, везут в Ново­­узенск пополнение. Я села с бойцами, прижалась в уголочке, поехала... Потом рысью, рысью по Новоузенску. Подбегаю к школе – стоит военный у дверей. Спросила о муже. Говорит: «Вот идите с этим солдатом, он в штаб вас проводит, ваш муж там дежурит».

Пришли мы в штаб. «Ну, кто, ребята, – говорит провожатый, – заменит Шмагина?» Один пожилой вызвался. Говорит: «Я пойду его заменю». Заменил, мужа отпустили, а в ночь их всех отправлять должны. Ну, мы там квартирку сняли, побыли немножечко. А тут постучали в окно, и он побёг. А перед тем говорит: «Ну, слушай, как шумнут – третья рота, третий, что ли, взвод, – так я стану крайним в последнем ряду. Ты подойдёшь».

В двенадцать часов ночи их на станцию отправляли. Много их было. Со всех сёл мужики. Идут и идут без конца. Потом построение у них. Слышу, шумят: такая-то рота, такой-то взвод. Я это поближе, поближе. А темно. Он правда – в крайнем ряду и последним был, как говорил. Я сбочку эдак. Скомандовали им – песню запели, пошли, а я иду сбочку. Хвать – верховой спрашивает: «А это что за женщина? На фронт с нами хотите?» А я говорю: «Да». – «А детишки есть?» Я говорю: «Есть». – «О нет, не возьмём». Ну, шутит он. Потом мне говорит: «Заходи в строй». Я зашла, рядом с мужем встала, и пошли мы с ним вместе. До станции эдак дошли. Ну, тут их прямо в вагоны. Гудок, другой – поезд пошёл. Я заслед побежала. Плачу, бегу. А потом говорю себе: «Куда же я бегу?» Остановилась, поглядела вслед. Всё. Они поехали в вагонах, а я вернулась. Иду и плачу. А бойцов всё ещё отправляли. Ну, идут, идут они такими колоннами. «Тётка, что ты плачешь?» Я молчком.


«Тётке» тогда было чуть больше двадцати. Считали её красивой, но слишком строгой. Похоже, так и было на самом деле. Во всяком случае, если судить по той фотографии – на фоне белой стены.

Ш м а г и н а. Мы пошли осенью добровольно на трактора. В правление пришли, попросились: запишите, мол, нас на курсы, чтобы нам трактористками стать.

М а ш к о в а. У меня ребёнок был грудной. От грудей отняла ребёнка и пошла на курсы. Ну, проучили нас всего три недели и повели в МТС. Подвели меня к дизелю и говорят, что будешь работать вот на нём. Ну, я стою... То с ребёнком вращалась, с пелёнками – и вдруг к такой громадине подвели. Думаю: да вы хоть бы мне поменьше трактор-то дали... Мне прямо страшно на него смотреть – сама ростом маленькая, а он такой большой. Бригадир начинает мне: «Вот маленький моторчик. Вот заведёшь маленький моторчик, а потом будешь переходить на большой мотор». Ну, думаю, как это я? Вы понимаете, я же совсем не представляла себе эти железки. Ну что ж, говорю, раз такое дело – надо, значит.

Т р е щ о в а. Ну, говорим, зиму проходим, а на весну мужчины придут наши, нас и заменят.

Ж д а н о в а. Не всё время она, война-то, будет. Вроде того, покурсим (на курсах поучимся. – Д. Л.) немного, и она кончится. Ведь эдак рассчитывали-то.

Т и т к о в а. Ждали все мужьёв... Думали, они вернутся. А они так и остались там пожизненно.

Ф и р с о в а. Написала я мужу на войну. Сообщаю, что я поступила на тракторные курсы, буду трактористкой. Ну, он пишет, это хорошо. Я надеюсь, что у тебя дело пойдёт, но только смотри, чтобы не было аварий. Будь осторожней, я тебя очень прошу, будь осторожней.

Ш м а г и н а. Учились мы хорошо, нас даже хвалили. Он, наш преподаватель, живой – Павел Иванович Енин, он знает. Он нам говорил: «Вы ỳчитесь лучше своих мужей». Он их тоже учил. Ну, и кончили учиться. Нас тогда ещё фотографировали. Я стояла, помню, с карбюратором. Разбирала его. Но это всё, смотри, не уцелело ничего – война была.


Нет, осталось несколько фотографий. Смотрят с них трактористки 42-го, 43-го.


М а ш к о в а. Вот иногда еду на тракторе, и вот мысль такая, что не вернётся муж. Ну, что буду делать с двумя детьми? А дети мелкие. И больше у меня никого нет. Расплáчусь... Вдруг прерываю сама себя: ой, плавлю, ой, никак подшипник плавится, ой... Всё замирает... Прислушаюсь – нет, всё ж таки нет. Всё нормально, всё хорошо.

Б о р и с е н к о. Вот бороновка. Шестьдесят борон в три ряда по двадцать штук – двадцать, двадцать и двадцать. Вот мы заслед и бежим за ними. Поднимаем их на ходу. Они же забиваются всяким мусором. Трактор едет, а мы бежим за боронами, с зубьев снимаем что загребётся. И вот бежим, бежим, бежим. Пока добежишь до края...

Ч е к а н к о в а. Вот попробуй подними на ходу, а там земля будто бурлит. И так за день-то надёргаешься... и рёбра все болят, и никакая, прямо никакая становишься.

Б о р и с е н к о. Ну, тракторист останавливается. От нас пар идёт, как от лошадей. Ну, постоим так... Нужно все бороны поднять и прочистить получше. Прочистим – он скажет: «Ну, девки, давайте опять надувайтеся». Что ж, мы расстёгиваемся и бежим опять за боронами.

Ч е к а н к о в а. Не было запчастей. То проводов световых нет, то лампочек нет, то динамо отказало. Зашёл трактор в ночь. Света нет – что делать? Собирают звеньевых, заведующих: как быть? Не стоять же трактору. Зажигают фонари «летучая мышь», выдвигают двух человек – фонарь в руки, впереди трактора...

Ф и р с о в а. ...чтобы из кабины борозду было видно, из борозды чтоб не выехать. А когда ветер, то фонарь закоптится, всё стекло чёрным станет и ничего уже не видать.

Ч е к а н к о в а. Ну, не могу вспоминать, меня начинает всю бить. Вот бежишь... круг пока даёшь, а это три километра. Потом отдаёшь другой звеньевой, она бежит. А сама упадёшь куда-нибудь в сторонку, в копну. Иной раз трактор подъедет, турчит – и не слышишь. Напарница подойдёт, разбудит. И так вот всю ночь. Тут заря начинается. А летней порой так бывает: вот вдаль глянешь – вроде темно, а снизу как-то осветляется. И тогда тракторист говорит: «Идите передохните, я уже и без фонаря борозду вижу».

Ш м а г и н а. В памяти всё это очень хорошо уложилось. Часто вспоминаем военные годы. И как душа неспокойна была, и как работали. Ну, работа была, конечно, под силу, потому что мы молодые были.

Ч е к а н к о в а. Вот мне задание есть, норма... Чтобы я её не сделала? Я, например, мало когда останавливалась на норме. Знай вот, чтоб хоть немножечко, а вперёд уйти. Хоть немножечко, а вперёд уйти... Пшеницу иногда серпами косили. И вот оборачиваешься – глядишь, не догоняет ли кто? Придёшь на стан обедать и видишь иногда: нет из звена кого-то. Почему нет? А вернёшься на поле: она, бедная, сидя – жара-то страшная – жнёт, убирает хлеб. Скажешь: «Ты чего же, Валя, обедать не приходила?» – «Да ты-то вон куда ушла, а я отстала». У людей обед, а ей за это время меня догнать надо. Вот как работали.

Б р е д и х и н а. Бывали случаи такие, что и плакали. Детям-то уж не показываешь, стараешься, чтобы они не видали, что ты плачешь-то. А он мальчишка хитрый был и всё замечал. Чуть что – заглядывает: «А ты, мамка, не плачь. Мама, не кричи. Мы есть не будем просить...» Я говорю вот, сыну принесли как-то кусочек сахару. Он его вертел в руках и швырнул, запустил подальше и говорит: «Не надо соли». О соли он имел представление, а сахара он не видал.

Ш м а г и н а. Ну, младшей девочке шесть месяцев было, а этой – пять лет. Сонных утром выношу, кладу в телегу рядышком и еду на корове. Загружаюсь зерном, везу. И их с собой, а куда же? Сажаю в зерно. Старшая-то сама сидит, а младшей ямочку разрою, чтобы не упала. Палочки вот так две воткну, шаль им разброшу, чтобы холодок был. Солнце ведь палит. А люди встренутся и говорят: о, эти девчонки непопрешешный хлеб будут есть, сами уж трудятся для него.


«Непопрешешный» – значит честно заработанный, которым никто не осмелится попрекать. А ведь и в самом деле на таком хлебе возрастали дети военной поры.

Т р е щ о в а. У меня небольшой был прицепщик парнишка. Пахали... А когда ночью пашешь, к утру дремота кто знает какая берёт, к свету. Сидишь-сидишь, вроде не спишь, а глянешь – из борозды по­­ехали. Он скажет: «Ну давай, тётя Полюша, я порулю, а ты рядом иди». Вот он сядет на трактор, а я сбоку иду. Ему-то уж больно охота трактористом стать. Ну, разгуляешься немного, ветром охолонёшься. Тогда опять садишься за рычаги, а его на прицеп.


Усталость одолевала, а всё равно было славно работать на тракторах. Колхозная эпоха только-только во второе десятилетие вступила, и в душах людей не унялась ещё радость и не пропало изумление, о котором Пётр Петрович Объедков в предыдущем фильме говорил: «Сижу на тракторе, а позади уже не одна, а четыре борозды, пять борозд получается!»

Ох и дрожали над своими тракторишками куриловские бабы! Лишнего проехать им не давали. Подогретым маслом смазывали всё, что тёрлось в них и вращалось. С мальчишками да с мужиками-инвалидами стягивали рассыпáвшиеся от многолетней работы гусеницы и латали хлипкие, изношенные движки. Ох и досталось этой технике образца тридцатых годов! И ведь работали моторы, многократно перекрывая отпущенные им ресурсы, порой на какой-то немыслимой смеси вместо бензина, на самодельных гайках и винтах да на честном слове. Но тяжела за Волгой земля, и железные помощники один за другим насовсем выходили из строя. Их увозили на переплавку, а переплавив, делали из того металла не тракторы уже, а танки.

Всё шло на войну, и лошадиные силы деревенских машин заменялись на поле в лучшем случае натуральной лошадиной силой.

Впрочем, были «двигатели» и в полторы лошади силою – тогда ещё вполне привычные для заволжской степи работяги верблюды.


С о к о л о в а. И пахали они, и в транспорт ходили. Был у нас общий любимец среди них, звали его Петрак. Силу имел, как любой верблюд, но, в отличие от собратьев своих, понятливым был и послушным. Плуг тащил без малой натуги, никогда из борозды не выбиваясь. И слово понимал – что и бич был не нужен. Сколько раз сломавшийся трактор к мастерской таскал с поля. Как серьёзная поломка – сразу же прицепщика шлёшь за Петраком. Привяжешь концы шорок за тракторный крюк да скажешь поласковей: давай, мол, Петрак, выручай, дружок. В хлебный обоз обязательно брали его. Он и поклажу свою тянул, и помогал телеги вытаскивать на крутых подъёмах, из оврагов да из ям. И ведь знал, что и как ловчее сделать. Засевшую телегу, например, сначала рывком с места трогал, потом тянул тихонечко. А когда в гору её поднимал, то без рывка обходился, как-то незаметно сдвигал и уж потом катил побыстрее. Износился на работах Петрак, к тому же возраст имел почтенный, и поняли мы: близок его конец. Ну как тут с животиной поступают? На мясо её, под нож. Но можно ли с Петраком так? Собрали мы собрание и единогласное решение приняли: дадим Петраку послабление на работах и возможность самому умереть, а когда случится это, похороним его колхозом, дорогого нашего труженика. Так и сделали...

На фотографии из куриловской папки – ещё живой, ещё здоровый Петрак, в полной рабочей амуниции, легко и размашисто шагает по полю, важно раздувая ноздри и слегка покачивая тяжёлыми упругими горбами.

М а ш к о в а. Ну вот, в сорок третьем году мы пластов мало вспахали. На коровах да на верблюдах далеко ли уедешь... И припашка по весне затянулась у нас до четвёртого июня. Аж пятого сеять начали, слыханное ли дело?!. И у нас душа гнила. Видим, что зарываем зерно в пыль и ничего не получим. Лучше бы уж для еды центнеры остались. А оказалось – видал какой урожай! Тут как пошёл – сутки, двое, трое суток дождь! Как промочил землю на целую борозду! Как полезли всходы! Боже мой, видал!

И л ь и н о в а А н а с т а с и я. Вот мы всю неделю работаем в поле, а в субботу приходим к амбарам – с коровами. Насыпаем по три центнера зерна и в ночь отправляемся обозом.

Ч е к а н к о в а. А споров накануне сколько бывало! «Я поеду, ты оставайся, ты слабенькая, я лучше поеду». Всем хотелось, потому что с обозом отправиться – это тогда было как на праздник пойти.

И л ь и н о в а Т а м а р а. Хлеб для фронта везём! Понимаете? Вот из Куриловки выезжаем: Петрак впереди, на нём – мальчик Володюшка Корчагин с флагом или с портретом. Торжествующе всё!

Б о р и с е н к о. Едем, едем, до какого-нибудь пруда доедем – останавливаемся. Если какие коровы отстали, поджидаем их. Ну вот, попоим коров, покормим чуток, пустим их на часочек траву пощипать – и опять запрягаем, опять поехали. Всю ночь нам ехать.

И л ь и н о в а А н а с т а с и я. А такие все усталые, измученные. Ведь всю дорогу до Новоузенска пешком идём. На коров навалили по три центнера и разве сами сядем? Нет, всю дорогу пешком! И вот часто: «Эй, Ильинова, запевай!» Голос-то у меня сейчас… я сейчас так не сумею. (Поддавшись уговорам подруг, всё же начинает петь.)


^ Был наш домик светел, ясен.

Вот пришла нежданная война.

Где же ты, милый мой?

Скажи мне, где ты?

Куда тебя забросила война?


Где же ты, милый мой, хороший?

Одному тебе в любви верна.

Где же ты, милый мой?

Скажи мне, ветер.

Пропой мне, лес.

Шепни, в реке волна.


Где же ты, милый мой?

Скажи мне, ветер.

Пропой мне, лес.

Шепни, в реке волна.


Вот тогда я получше пела да погромче, а это уж я так...

Все проводили мы мужей-то и ту песню пели. И так она осталась, осталась и осталась... И так до сих пор. Сынок-то мой тоже поёт, больно уж он её любит. Маленьким был, всё спрашивал: «Мам, как это, как?» – «Ну, вот так». А теперь уж сам знает, как.


Да, живёт та песня в Куриловке. Её мотив, неспешно найденный роялем, уже без слов, плывёт над заснеженными крышами села.


Ф и р с о в а. Ну вот, я была в бригаде, в ночную смену работала. Утром пришла в вагончик, переоделась, позавтракала и легла отдохнуть, потому что ночью мне опять работать. Ну, я так лежу, никак не засну. Появилась повариха. Прошла вдоль коек. Через некоторое время гляжу – опять идёт. Говорит: «Ты не спишь?» – «Нет, не сплю, никак не засну». – «А я приходила сюда, смотрю – ты как будто спишь, жалко тебя тревожить...» – «А что такое?» – я говорю. «Да мать тебе наказала домой ехать. Домой наказала мать».

Ну, война ведь – ждёшь недоброго. Я сразу вскочила, всё во мне затряслось. Ну, думаю, что? В чём дело-то? Я ведь совсем недавно была дома. А она: «Да не знаю». А сама глаза отводит: «Не знаю, не знаю». «Ну как же уехать? – говорю. – Как же уехать? А бригадир-то как?» – «Да бригадир-то пустит. Он знает уже». Ну, всё отключается. «Ой, Маруся, ой, не могу, что же ты мне ничего не скажешь? Скажи, в чём дело?» Она оттащила меня на порожек, посадила. Я уже не говорила ничего, только всё думала и думала. Окружил меня народ, ну, кто чего. Я же слышу, какие разговоры. И точно знаю, что случилось, хоть никто об этом не говорит. Всё онемело у меня. Сижу, только сознание не теряю. Задеревенела, как мёртвая, и рукú не отведу...


Чёрное одинокое деревце на белом снегу. Снятое несколько раз, оно с каждым кадром удаляется, теряясь в холодном просторе степи.


М а ш к о в а. Председатель у нас очень был хороший. Фронтовик, инвалид. Всегда дух нам поднимал. «Девки, скоро война кончится. Мужей дождётесь. И знаете, как будет хорошо!..» Дух поддержать хотел: «Ну, самое многое три месяца». Через три месяца ещё: «Ну, самое многое два месяца, всё, всё, всё!» И вот дотянул так, представляете, до сорок пятого года. Как раз мы были в поле и ничего не знали. Председатель подъехал и говорит: «Ну, девки, ведь война-то кончилась». Мы замерли на месте и шелохнуться не можем. Я стою и не знаю, плачу или смеюсь. Так растерялась. А председатель наш говорит: «Да, да, я же вам всегда говорил, я не стал бы вас обманывать!»

И л ь и н о в а. Получили мы письмо от Шатохина Петра Ивановича из Берлина, что возвращается домой, война закончилась. Через некоторое время стало известно, что он в Саратове и завтра будет у нас. Мы поехали встречать. Пришёл в Новоузенск поезд – дяди Пети не оказалось. Поезд ушёл в Алгай. Возвратился поезд из Алгая, смотрим – выходит дядя Петя из вагона. Ну, тут мы подбежали, схватили его. «В чём дело? – спрашиваем. – Дядя Петя, в чём дело? Как получилось?» А он нам прямо сказал: «Я не мог встать. Когда пришёл поезд, я посмотрел в окно, сколько народу собралось встречать, – ноги подкосились, я не мог встать. Не хватило силов. Как сидел, так и сидел. Хочу встать – нет. И проехал в Алгай. Немножечко с меня это слетело. Набрался силёнок я. Ну всё, теперь выходить можно».

Тут ребята наши подхватили его, на тачанку посадили, ковёр красивый расстелили и поехали. Когда приехали в село, он тут встал и пошёл пешком по центральной улице. Не верилось – идёт по своей родной улице, по своему селу родному. А когда дошёл до своего двора, хватается за калитку: «Родная моя калитка». Отошёл от калитки, прошёл по двору: «Двор мой родной». Вокруг родные, друзья. Он: «Правда я дома?» – «Конечно, правда!»

Б о р и с е н к о. Из бригады шестьдесят семь мужиков ушли воевать, а вернулись всего только семь человек оттуда. А когда война-то кончилась, вся Куриловка кричала. Вся Куриловка кричала: «Победили! Победили!» Тоже война бы не победила, если бы мы тут не бедили, мы-то не бедили бы тут.

Т р е щ о в а. В сорок шестом, осенью, он пришёл. Я была на плантации. Трикотажная юбочка на мне. Тогда трикотаж был – это сейчас не увидишь. И сама разумочкой (разутая. – Д.Л.). Мне шумнули: «Полюшка, Андрианыч пришёл твой!» Я бросила всё – и прямо бегом. Прибежала: «Ну, насовсем?» Он: «Насовсем!» – «Ну, слава Богу, живой...» Ну вот, сейчас живём, хлеб жуём.


В надписях – полные имена куриловских героинь. Тесный рядочек, к титру титр. Дружная кучка, все заодно.

И последний синхрон, смыслом своим относимый к ним всем.


Б р е д и х и н а. Пришла ко мне внученька. Ну, забралась на коленки и сидит. А тут соседка была и сказала в шутку: «Что ты к бабке всё время? Очень ли уж она хорошая такая?» Она глядела-глядела и говорит: «Нет, она очень хорошая, только надо вот это...» И ручонками по лицу проводит, морщины разглаживает. «Вот так надо гладить...» И показывает.


Целиком солидарные с ласковой внучкой, мы, снимавшие фильм, назовём в титрах свои имена, как бы присоединяясь к трогательному её движению, как бы подписываясь под её детскими мудрыми словами.


на волне памяти


programma-pedagogicheskoj-praktiki-specialnost-020400-psihologiya-zaochnaya-forma-obucheniya.html
programma-pedagogicheskoj-praktiki-studentov-fakulteta-pedagogiki-i-psihologii-detstva-napravlenie-050700-pedagogika.html
programma-perechen-tem-navikov-i-umenij.html
programma-peredach-rossijskogo-televideniya-na-nedelyu-s-04-06-2012-na-tk-evronyus.html
programma-peredach-rossijskogo-televideniya-na-nedelyu-s-12-12-2011-na-tk-rossiya-k.html
programma-peredach-rossijskogo-televideniya-na-nedelyu-s-18-06-2012-na-tk-evronyus.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/lechenie-programma-po-detskim-infekcionnim-boleznyam-dlya-studentov-pediatricheskih-fakultetov-visshih-medicinskih.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/mezhkomissionnaya-rabochaya-gruppa-po-voprosam-modernizacii-promishlennosti.html
  • knigi.bystrickaya.ru/s-i-karaulov-konkurs-virtuoz-rulya.html
  • znanie.bystrickaya.ru/anizotropiya-strukturi-i-svojstva-poverhnosti-tekstilnih-izdelij-priglasitelnij-bilet-i-programma-mezhdunarodnoj.html
  • shkola.bystrickaya.ru/prestupnost-nesovershennoletnih-v-novgorodskoj-oblasti-chast-3.html
  • abstract.bystrickaya.ru/112-funkcii-uchastnikov-torgov-i-i-mazur-v-d-shapiro-n-g-olderogge.html
  • essay.bystrickaya.ru/dlya-zaprosa-razresheniya-na-vossoedineniya-semi-vi-mozhete-vospolzovatsya-uslugami-specialnogo-upolnomochennogo-predstavitelya.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/analiz-osobennostej-vedeniya-monitoringa-gorodskih-zemel-v-gorode-moskva.html
  • literatura.bystrickaya.ru/specialisti-kotorih-mi-gotovim-dejstvitelno-unikalni.html
  • znanie.bystrickaya.ru/akcii-viktorina-akvatoriya-leta.html
  • essay.bystrickaya.ru/eremenko-oleg-vladimirovich-godovoj-otchet-o-tkritogo-akcionernogo-obshestva-gazavtomatika.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/prosto-i-legko-o-tatarskom-yazike-stranica-3.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/kpopper-logika-i-rost-nauchnogo-znaniya-programma-disciplini-koncepcii-sovremennogo-estestvoznaniya-dlya-specialnosti.html
  • occupation.bystrickaya.ru/obshie-trebovaniya-k-uchebnomu-kabinetu-metodicheskie-rekomendacii-gomel-2006-udk-bbk.html
  • college.bystrickaya.ru/1-zakon-tomskoj-oblasti-ot-14062011-107-oz-o-vnesenii-izmenenij-v-zakon-tomskoj-oblasti-o-zashite-naseleniya-i-territorij-tomskoj-oblasti-ot-chrezvichajnih-situacij-prirodnogo-i-tehnogennogo-haraktera.html
  • znanie.bystrickaya.ru/44-politika-obedinyayushaya-eti-dva-podhoda-doklad-ocenka-kachestva.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/massazh-vnutrennih-organov-ci-nejczan.html
  • paragraf.bystrickaya.ru/zadanie-6-kaskad-s-obshim-emitterom-3-raschet-kaskada-po-postoyannomu-toku-4-raschet-kaskada-po-peremennomu-toku-5.html
  • literatura.bystrickaya.ru/rukovodstvo-dlya-vrachej-i-medicinskih-psihologov-stranica-32.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/kvantovaya-mehanika-ee-interpretaciya-chast-2.html
  • thesis.bystrickaya.ru/prilozhenie-2-ustanovlenie-istochnikov-i-perechnya-vrednih-veshestv-podlezhashih-normirovaniyu.html
  • abstract.bystrickaya.ru/3-noyabrya-sreda-v-14-00.html
  • urok.bystrickaya.ru/programma-kandidatskogo-ekzamena-napravlenie-podgotovki-44-06-01-obrazovanie-i-pedagogicheskie-nauki.html
  • literature.bystrickaya.ru/belinskogo-rajona-penzenskoj-oblasti-stranica-7.html
  • universitet.bystrickaya.ru/trud-ostavyat-bez-medicini-vedomosti-kazmin-dmitrij-30082007-162-str-a1.html
  • studies.bystrickaya.ru/liderstvo-klassicheskij-i-sovremennij-podhodi.html
  • thescience.bystrickaya.ru/harakteristika-stalnih-kryukov-spravochnoe-posobie-avtori-arnopolin-a-g-michkov-v-i-recenzent-inzh-v-p.html
  • writing.bystrickaya.ru/kak-rabotat-s-skevensorom-cakewaik.html
  • textbook.bystrickaya.ru/kak-sleduet-peresazhivat-bolshie-derevya-u-2j.html
  • nauka.bystrickaya.ru/vkonkurse-horeograficheskogo-tvorchestva-dans-klass-prinyali-uchastie-solisti-i-uchastniki-horeograficheskih-kollektivov.html
  • klass.bystrickaya.ru/akad-v-m-fomin-novosibirsk-predsedatel-chl-korr-d-a-gubajdullin-kazan-zam-pred.html
  • assessments.bystrickaya.ru/bitiyo-opredelyaet-soznanie-stranica-13.html
  • university.bystrickaya.ru/finalnij-proekt-vnimanie.html
  • bukva.bystrickaya.ru/prikaz-27-aprelya-2009-01-242-chelyabinsk-ob-organizacii-i-provedenii-gosudarstvennogo-vipusknogo-ekzamena-v-chelyabinskoj-oblasti-v-2009g-stranica-4.html
  • notebook.bystrickaya.ru/itogi-deyatelnosti-otdeleniya-biologicheskih-medicinskih-i-selskohozyajstvennih-nauk-za-2009-god-ufa-gilem-2009-stranica-10.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.